Ольга Богомолец: Так же, как продавили продажу земли, происходило и с медицинской реформой - DOSSIER

Ольга Богомолец: Так же, как продавили продажу земли, происходило и с медицинской реформой

Экс-глава комитета Верховной Рады по вопросам здравоохранения Ольга Богомолец была ярым критиком команды Ульяны Супрун в Минздраве и выступала против реализации второго этапа медицинской реформы в том виде, в котором она сейчас введена. Богомолец – автор нескольких десятков законодательных инициатив, доктор медицинских наук, главный врач Института дерматологии и косметологии, член Американской академии дерматологии, капитан запаса медицинской службы. В 2014 и 2019 году баллотировалась на пост президента Украины. 112.ua обсудил с Ольгой Богомолец последствия, которые сейчас наблюдаем с внедрением второго этапа медицинской реформы, а также расспросил о возможных путях выхода из ситуации, которая ныне сложилась

— Ольга Вадимовна, как случилось, что несмотря на противодействие, которое чинилась второму этапу медреформы, она реализована в нынешнем виде, в котором привела к серьезным, а в отдельных отраслях медицины — к откровенно катастрофическим последствиям?

— Возможно, вы помните несколько лет назад, как раз накануне голосования за закон, который дал старт второму этапу медицинской реформы, имел место скандал: он случился из-за того, что я опубликовала на странице в Facebook письма, в которых приводилась настоящая стоимость медицинских услуг. Затем Минздрав выступал с заявлениями, что это фейковые документы. Но я уверяю, это настоящие письма. Когда министерство начало готовиться ко второму этапу реформы, они дали письма-запросы в медицинские институты и попросили подать сметы процедур. Ряд заведений дали честные и обстоятельные ответы. И именно эти документы я и опубликовала на своей странице. Это были реальные цены, которые пришли снизу. Они были гораздо выше, чем те цифры, которые заложены в гарантированные пакеты НСЗУ. Эти реальные расчеты тогдашний Минздрав в прямом смысле отправил на помойку и, пожурив лечебные учреждения, дал собственные, неизвестно откуда взятые расчеты, согласно которым операции по, к примеру, 10 тыс. грн нужно было делать за 3 тыс. грн. По сути, они принудительно сбросили свои расчеты, которые не соответствуют реальной ситуации и не позволяют даже качественно выполнить работу, я уже не говорю о зарплате врачам. За эти тарифы невозможно ни закупить качественных медикаментов или материалов, ни применить новейших технологий.

— Поступая так, руководство Минздрава осознавало, что делает?

— Конечно, они поступали так совершенно сознательно, ведь дали согласие провести реформу в пределах 2,5% ВВП, которые выделены на медицину. Лично я пыталась противостоять этому на всех возможных фронтах. Но должна признать, что имело место очень мощное внешнее давление. Я встречалась тогда с послом США (Мари Йованович) и обосновывала ей экономически, почему введение такой модели реформы, которая действует сейчас, по сути, увечья, приведет к тому, что в регионах закроются учреждения здравоохранения. Ведь те средства, которые в предложенной модели придут за пациентом, их хватит, к примеру, только на 30% онкобольных и только на треть их потребностей. Я говорила, что больницы банально закроются, а в другие заведения, к примеру, областные больницы, которые еще будут держаться на плаву, больные люди могут не добраться, потому что у них нет собственных транспортных средств, а в некоторых населенных пунктах нет соответствующего транспорта общего пользования, надлежащего качества дорог. На все это мне был дан ответ: так что, нам ждать, пока вы дороги построите?

— Это именно от посла США вы получили такой ответ?

— Такая мысль звучала от общественности, группы представителей международных институтов, которые присутствовали на той встрече.

— То есть международное сообщество толкало Минздрав к таким действиям, как были сделаны?

— Да. Они диктовали свою позицию через различные международные институты. Я понимала то, что оказывается внешнее воздействие еще с первого этапа медреформы. Если вы помнит, был такой господин Квиташвили (Александр Квиташвили занимал должность министра здравоохранения в Украине с 2 декабря 2014 года до 14 апреля 2016 года, — ред.). Должна сказать, я по-человечески абсолютно нормально к нему отношусь. Но на тот момент он был исполнителем чужой воли, которая заключалась в следующем: учреждения здравоохранения, в том числе муниципальные, должны быть проданы. Вы спросите, наверное, как это вообще возможно? Возможно, и такие модели работают. Например, в Швейцарии все учреждения здравоохранения частные. И также такая модель применена в Грузии. Именно из-за того, что господин  Квиташвили имел опыт реализации этой модели, он оказался в кресле министра здравоохранения в Украине. Через механизм неполноценной автономизации лечебные учреждения доводились до банкротства и затем продавались частному бизнесу.

Реализация такой схемы планировалась и в Украине: нормы, которые бы позволили ее реализовать, заложены в самый первый закон, который был подан от Минздрава в Верховную Раду. Тогда нам удалось от него отбиться. Если бы его тогда продавили, сегодня в Украине не было бы ни одного ни государственного, ни муниципального учреждения здравоохранения. Эту антигосударственную модель активно поддерживала Администрация президента (Петра Порошенко). У меня была встреча в АП с Дмитрием Шимкивым. Мы с ним давно знакомы и стоит отметить, что он очень профессиональный человек. Тогда он был уполномочен решить конфликт, который возник из-за позиции Минздрава. И они спрашивали: почему ты против, ведь это работает в Грузии. Я дала четко понять, что не отступлюсь, ведь, по моему убеждению, когда в стране нет государственной собственности и контроля над сферой здравоохранения, страна не может выстоять в войне или противостоять пандемии опасной болезни.

В качестве примера я приводила Израиль, где медицинская система выстроена таким образом, что является, как по мне, примером для подражания. Страна, которая живет в войне и в которой медицина не оторвана от военной доктрины. Украина на протяжении своей истории неоднократно находилась в аналогичной ситуации: нас захватывали не только с востока, как пытались сейчас, но и с запада. И для того чтобы построить независимую, полноценную страну, мы должны построить должным образом качественную систему здравоохранения, которая контролируется государством. Медицина для меня является продолжением военной доктрины: варианты военно-медицинских доктрин бывают разными. У нас до сих пор ни один президент не определился с тем, какова в нашем государстве военная доктрина и, соответственно, какой должна быть военно-медицинская доктрина. Поскольку лично я являюсь поклонницей модели резервистской армии по аналогии Швейцарии и Израиля и сохранения контроля государства над медицинскими учреждениями, я не могла согласиться с моделью, в результате реализации которой все медицинские учреждения могли быть проданы.

— На той встрече в АП ваши аргументы были услышаны?

Читайте также на DOSSIER:  Бюджет Пенсионного фонда увеличен на 32,9 миллиарда гривень

— Увы, нет. Отмечу, что на этой встрече присутствовал Павел Ковтонюк, который на тот момент был советником господина Квиташвили. Западные партнеры держали его как идеологического проводника их видения реформы, потом он с Ульяной Супрун продолжил работать в том же русле. В АП мои аргументы не были услышаны. Более того, стали началом массированной дискредитации, которую направили против меня: мол, Богомолец выступает против медицинской реформы, она человек старой формации. Противостоя, я пыталась донести до как можно более широкой публики мысль о том, что реформа на самом деле очень нужна, мы без нее погибнем! Но она должна быть реализована в совершенно ином виде, чем это предлагается.

— У этой схемы был тайный бенефициар, который хотел получить контроль над большинством муниципальных медицинских учреждений или это был вектор какого-то другого плана интереса?

— Нет, я должна сказать, что какого-то одного конкретного бенефициара в этой схеме не было. Был пул заинтересованных инвесторов, в частности в Киеве, которые уже себе планировали: кто — частные больницы, кто — отели или объекты коммерческой недвижимости, которую они могли бы построить на месте приобретенных лечебных учреждений. В целом оказывалось давление с целью ослабить государственность страны. И никто этому не противостоял. Самая большая ценность сегодня в Украине – это земля, это чернозем. И так же, как продавливали продажу земли,  происходило и с медицинской реформой. Опять-таки, я поддерживаю введение рынка земли, но не так, как это делается сейчас в Украине, потому что речь идет о схеме захвата чернозема, в которой люди уже не важны. Украинцы, как нация, вымирают. Если все пойдет без изменений, то за 180 лет мы обнулимся исходя из статистики рождаемости и смертей, которую сейчас имеем, на то время не будет ни одного украинца, а на проданных черноземах будут работать другие. И если кому-то это безразлично, то мне – нет!

— То есть если пойти дальше, все эти годы мы думали, что имеем за врага только северного соседа, а оказывается, Россия не одна заинтересована расшатывать украинскую государственность?

— Я бы не называла тех, кого вы имеете в виду, врагами. Наши западные партнеры прежде всего заботятся о собственных прагматичных интересах. И если со стороны Украины нет людей, которые готовы отстаивать позиции и защищать свою территорию, ее банально сольют. Когда ты с ними говоришь и отстаиваешь свою позицию, я говорю о внешних партнерах, которые осуществляют такого рода давление, они прислушиваются. Но когда ты им не противостоишь, когда власти соглашаются на то, чтобы продать землю, а взамен получить транш от МВФ, тогда страну никто не уважает. Ее просто вычеркивают. Она воспринимается как субъект, а не объект. Если ты не противостоишь, тебя съедают.

— То есть и действия Ульяны Супрун, и те нормативные документы, которые привели к нынешней ситуации, они были пазлами одной картины, которая складывалась под влиянием внешнего давления?

— Безусловно. И Павел Ковтонюк, который перешел из команды Квиташвили к Ульяне Супрун, тоже был частью комбинации. Я когда для себя выбирала, через какой орган можно лучше реализовать сценарии, для того чтобы помочь Украине, я думала, что парламент — это более сильная точка. Я думала, что, находясь в сфере законодательства, если мне удастся хотя бы не улучшить ситуацию, то хотя бы ее не ухудшить, потому что война шла страшная. Зато была вынуждена признать, что я ошибалась: все решалось в Администрации президента, договоренностями, которые сводили на нет решения, которые принимал наш комитет здравоохранения.

И когда закладывалась нормативная база под второй этап медицинской реформы, реализованный в нынешнем виде, когда стало ясно, что посыпятся учреждения здравоохранения в регионах, я открыто выступала на фракции, обращалась к мажоратирщикам, я говорила им: подумайте, как вы будете смотреть в глаза людям, которые вас избрали? Однако накануне голосования им подкинули денег на округа, и они дружно проголосовали (за второй этап медицинской реформы). Они, опуская глаза, проходили мимо меня в зал, где отдали свои голоса. Хотя они четко понимали, какими будут последствия поддержанного ими решения. Каждый мажоритарщик прекрасно понимал, что будет, когда у больниц в их округах заберут субвенцию, особенно в бедных районах. Они тогда банально продались.

— Команда Зеленского, когда пришла к власти, получив монобольшинство в парламенте, имела достаточно времени с момента старта второго этапа медицинской реформы 1 апреля. Они понимали, что происходит? И почему не решились остановить это? В их команде кроме Радуцкого кто-то еще озабочен вопросами медицины и ее реформы?

— Вы знаете, кто консультант у Михаила Радуцкого? Господин Квиташвили! Это ответ на ваш вопрос. Михаил Радуцкий очень помогал нам во время Майдана, его клиника «Борис» оставалась всегда рядом и я никогда не получала от них отказа в помощи раненым. Зато Радуцкий – по своей натуре дипломат и бизнесмен, который видит в медицине также бизнес. Я встречалась с ним, когда передавала ему дела (когда прошли последние выборы в парламент), и подчеркивала необходимость государственного медицинского обязательного страхования. И тогда он выражал свою готовность и поддержку этой идеи. Сейчас он об этом не говорит и не пишет. На мой взгляд, мы наблюдаем ситуацию полного безразличия к украинцам, следствием которой является тотальное бездействие и неготовность бороться за государственную позицию. Безусловно, не все плохо. В целом медицинская реформа дала и положительные сдвиги. В частности, в первичном звене как возможность выбирать своего семейного доктора независимо от места прописки.

По моему убеждению, эти изменения нужно оставить, только немного изменить. А вот что надо немедленно менять в нынешней ситуации, так это остановить разрушение системы инфекционной, противотуберкулезной службы, психиатрической, дермато-венерологической. И еще одна служба, в которой в настоящее время происходит катастрофа, – патанатомия. Я скажу о ней отдельно. Возвращаясь к вышеперечисленным службам, я вижу негатив вследствие разрушения доступа к ним на первичном звене, и эту ситуацию необходимо менять. Семейные врачи, и это, кстати, не критика, не имеют ни опыта, ни практики, к примеру, в диагностике сифилиса, который может проявляться исключительно пятнами на коже: появились и прошли. И может такое быть, что эти пятна возникнут и бесследно исчезнут у женщины, которая впоследствии станет мамой и родит ребенка с врожденным сифилисом – обреченного на инвалидность. Нам удалось избавиться от такого явления, как врожденный сифилис, благодаря доступности дермато-венерологических услуг на первичном звене. Человеку не надо было идти сперва к семейному врачи, подвергая его опасности, ведь эта болезнь передается и бытовым путем, а сразу, как только появлялись подозрения, человек шел к профильному врачу.

Читайте также на DOSSIER:  Осторожно, двери закрываются: Почему дел против Порошенко снова поубавилось?

— Частные кабинеты не спасут ситуацию?

— А есть ли у людей на это деньги, особенно в селах? Они должны обращаться туда, где им гарантируют бесплатную помощь. Возвращаюсь к проблеме патанатомической службы. Она у нас сейчас почти не финансируется или финансируется по остаточному принципу, иногда за средства местных бюджетов. Что это означает? Что вскрытие после смерти и подтверждение больничных диагнозов уже не является обязательным. И в большинстве случаев мы не узнаем, от чего человек умер: вследствие болезни или от того, что ему был неверно установлен диагноз, а в результате и неправильно было назначено лечение. Поэтому нельзя доверять статистике, которую есть, и быть уверенными, что умершие от коронавируса умерли именно от него, а не от обструктивного бронхита или рака легких, или атипичной пневмонии. И это черная дыра для врачебных ошибок.

— Ситуация в патанатомии также является следствием введенного с 1 апреля второго этапа медицинской реформы?

— Частично. Отрицательные изменения ситуации в области патанатомии мы наблюдаем уже не первый год. В последний год своей каденции народного депутата я буквально в ручном режиме собирала информацию о том, какое количество вскрытий у нас проводится. Минздрав такой статистики вообще не давал. Так вот, есть отдельные районы, где не вскрывались 90% больных, которые умерли в больницах. Патанатомическая служба теряет кадры, не обеспечена должным образом оборудованием. И именно с 1 апреля, с переходом на финансирование НСЗУ расходы на службу вообще не запланированы. Раньше это была рутинная процедура. Моя мама в свое время была детским патанатомом. Это было в советские времена и тогда патанатомическая служба еще не находилась под руководством больниц. Сейчас, например, паталогоанатом если и есть в больнице, то получает зарплату от главного врача, то есть эта служба перестала быть независимой. А служба должна иметь отдельную вертикаль. Так было в советские времена. Моя мама, работая в Киеве, была с командировками по всей Украине. Так врачи роддомов содрогались, даже когда она переступала порог! Потому что мама всегда говорила правду: если в родах ребенок захлебнулся, а врач в это время пил кофе, вместо того чтобы ему помочь, мама так об этом и писала в заключении. И это служило главной цели – анализировать и не допускать повторения врачебных ошибок. Ошибки врачей лежат на кладбище. Они молчат, и только патанатом, независимый патанатом, может сказать правду о причине смерти.

— Кстати, как вы оцениваете состояние дел в родильных домах в результате действия второго этапа медицинской реформы?

— Есть единственный критерий, который позволяет оценить эффективность или неэффективность любых действий: оценку медицинской реформе можно будет дать исходя из показателя смертности. Детская смертность в Украине самая высокая в Европе и втрое выше, чем в Беларуси. Материнская смертность от родов также очень высока. Так происходит из-за отсутствия системы. Например, в районной больнице врач поставил на учет беременную женщину и забыл померить ей давление или спросить, есть ли у нее порок сердца. Женщина приходит рожать и умирает от кровотечения или от того, что у нее не выдержало сердце. И так происходит именно из-за отсутствия системы, которая позволяла бы каждую роженицу из каждого отдаленного села поднять на высшую ступень.

— Вы неоднократно предупреждали, что нельзя реформировать медицину, не применив медицинское страхование. Как именно это могло бы работать, чтобы к вам и другим сторонникам такого подхода прислушались?

— Медицинское страхование – это часть большой программы социального страхования. Почему я постоянно и последовательно настаиваю именно на введении обязательного государственного медицинского страхования? Эти четыре слова являются ключевыми и важными. Если убрать хотя бы одно из этих слов, то структура медицинского страхования станет совсем другой. В частности, она может стать большим бизнесом вместо социальной ответственности государства. Практически во всех странах Европы, в том числе и в странах постсоциалистического лагеря, сработала именно эта модель. Она позволила увеличить продолжительность жизни людей, помогла сделать человеческую жизнь лучше и здоровее. Одна из последних стран, которые присоединились к лагерю стран, где внедрено обязательное государственное медицинское страхование, это Молдова. И для Украины то, как происходило это в этой стране, очень показательно, потому что мы можем сравнивать себя только с бедными странами. Как бы мы не хотели, мы не можем примерить на себя ни модель Англии, ни модель Швейцарии, потому что уровень экономики у нас другой, а медицина в первую очередь это прозрачная, адекватная модель финансирования услуг.

Что такое глобальное медицинское страхование? Это когда существует отдельный, выделенный государством фонд, который контролируется именно государством, а не частными лицами. Условно, как пенсионный фонд целевого назначения, средства которого нельзя использовать ни на какие другие нужды (к примеру, на строительство дорог). В такой фонд не может запихнуть руку никто: ни президент, ни премьер-министр (как бы им не хотелось что-то строить или в космос лететь). И в этот фонд, согласно действующему законодательству, должно быть заложено сегодня 5% ВВП. Сегодня эта цифра наглым образом гораздо уменьшена. Однако у нас нет еще такого фонда, в котором, согласно действующим законодательным нормам, не менее 5% ВВП должно быть отдано на охрану здоровья.

Этой суммы (5% ВВП) пока не хватило бы на то, чтобы закрыть все проблемы в области здравоохранения, и мы это понимаем. А на что их хватило бы? На оплату медицинской помощи всем социально незащищенным категориям: это все пенсионеры, которые не имеют средств производить какие-либо сооплаты. Кроме них, в эту категорию входят инвалиды, дети, студенты, беременные женщины – все те, кого защищает государство. Этих средств бы хватило, чтобы покрыть для всех категорий лечение сердечно-сосудистых болезней (инфаркты/инсульты) и онкологии. Почему именно эти две категории должны быть в приоритете? Потому что именно на них приходится 80% смертности. Я не говорю, что не нужно за счет государства финансировать сахарный диабет, трансплантацию, но в первую очередь мы имеем ввиду систему здравоохранения, чтобы защитить работоспособную часть населения, которая еще может вернуться и работать, и зарабатывать деньги, и платить налоги. Остальных денег (5% ВВП) хватит на покрытие других болезней, однако, на мой взгляд, приоритеты должны быть именно такими. С развитием экономики эта цифра 5% в физическом измерении может увеличиваться: 5% от 1 млрд и 10 млрд – это разные суммы.

Читайте также на DOSSIER:  Опимах отдал государственное месторождение частной структуре – СМИ

Впоследствии и саму цифру отчислений можно будет увеличивать: в Испании она составляет 6%, во многих странах – это 7-8%. 5% — это минимум, а не максимум. Сейчас отсутствие финансирования и модели финансирования и экономического расчета это одна из очень крупных ключевых проблем. На те деньги, что выделены, можно только разрушать. Новую систему на них точно не построишь. Сегодня много вопросов по сооплате и чем отличается мое видение по этому поводу от видения прежней команды Минздрава. Сейчас с запуском второго этапа медицинской реформы сооплаты, как и до того, у нас не существует. В модели общеобязательного медицинского страхования сооплата может быть трансформирована в такой подход, когда независимо от того, болен человек или здоров, 200 грн из его заработной платы ежемесячно перечисляются в Фонд общеобязательного медицинского страхования. Когда он будет нуждаться в помощи, ему ничего не придется платить. Больница не выставит ему счет в 100 тыс. грн за операцию, например, онкологической опухоли, как это может произойти в реализуемой ныне модели, независимо от того, имеет ли лицо такие средства или нет.

В разных странах используются различные модели: в одних средства в Фонд общеобязательного государственного медицинского страхования отчисляет только работодатель, в других – только тот, кто работает. При солидарном страховании платят 50 на 50%. В Молдове вообще сделали по-своему: если ты платишь за год вперед, то тебе вообще на 50% меньше обсчитывают отчисления. Главный принцип, который применяется в такой модели, — платят не только больные, а платят все. Не один человек, которому срочно нужно найти 100 тыс. грн. А платят 10 млн работающих людей по 200-300 грн. И если один человек вдруг заболел, ему не нужно искать средства, потому что остальные, которые являются здоровыми, они уже оплатили. И если кто-то из них потом заболеет, они так же смогут воспользоваться помощью того же Фонда, в который продолжит платить и человек, который получил лечение, выздоровел и вернулся к работе.

— Многие указывают на то, что в Украине практически невозможно реализовать такую модель из-за высокой тенизации экономики. Вы согласны, что следует сначала побороть это явление?

— Я приведу пример Польши. У них также была большая тенизация экономики. И именно благодаря качественному внедрению модели общеобязательного медицинского страхования ее процент значительно уменьшился. Люди сами начали требовать от работодателей официального оформления. В стране удалось осветить до 40% экономики, люди не захотели работать за конверты, а получать хоть и меньше, зато иметь гарантии медицинской помощи для себя и своих близких. Они поверили, что их не обманули! Следует понять, что главная цель введения общеобязательного медицинского страхования лежит не в плоскости денег, деньги это инструмент, а в том, чтобы ежегодно вдвое снизить смертность от инфарктов, инсультов, онкологии. Чтобы люди начали жить не в среднем 65 лет, как сейчас живут в среднем украинские мужчины, а 85-90 лет. И мы имеем в своей стране весь необходимый для этого потенциал.

— Сейчас руководители Минздрава признают проблемы, которые имеем в Украине с введением второго этапа медицинской реформы. Они обещают изменения и улучшения ситуации. Это пустые разговоры или есть еще какая-то возможность откатить последствия?

— Сейчас отвернуть обратно уже нельзя – далековато пройден путь. Нынешнее руководство Минздрава, если приложит усилия, может только в определенной степени облегчить последствия, которые сейчас имеем. Оптимально нынешний этап надо перепрыгнуть и сделать это можно только приняв закон о общеобязательном медстраховании. Это позволит построить новую систему. Чтобы иметь возможность имплементировать через три года, эту работу следует начинать сейчас. Нужно будет реализовать промежуточные пилотные проекты. И то, что «пилотов» не было в процессе реализации второго этапа медицинской реформы, как видим, стало огромной ошибкой. Я настаивала на том, чтобы они были. Однако Минздрав был категорически против, ведь они знали, что проблемы, которые мы имеем сейчас, вылезли еще тогда и провести им эту реформу не удалось бы. Главное не забывать, что реформа должна делаться ради людей, и мы об этом должны всегда помнить. Люди в этой ситуации – это врачи, профессиональные специалисты, которых должны не потерять, и, конечно, пациенты, жизнь и здоровье которых следует сохранить.

— Нынешняя власть делала или делает попытки приобщить вас к решению проблем в сфере охраны здоровья, использовать ваш опыт? Вам предлагали должности в Минздраве или должность министра?

— О своей готовности продолжать борьбу за выживание украинской нации, пока что выживание, а впоследствии долголетия, я сигнализировала всем предыдущим руководителям министерства. И Степанову также. До президента (Зеленского) не напрямую, а через посредников передавала, что готова включиться в работу даже без должностей, на уровне каких-либо консультаций. Ответа я не получила. Думаю, что люди, которые сейчас контролируют систему здравоохранения, серьезно это блокируют из-за того, что или боятся, или по другим причинам не хотят моего приобщения к процессам.

— Кто эти люди? Вы их назовете?

— Это люди, которые контролировали систему здравоохранения при прошлой каденции (команда Ульяны Супрун), и те люди, которые хотят сейчас сделать бизнес на медицине и вместо государственного воплотить модель частного страхования на государственном уровне. Они и вбрасывают президенту ложь обо мне. С самим Зеленским я лично не знакома, никогда не общалась, но если будет потребность в моих знаниях и опыте, готова включиться в работу.

Беседовала Елена Голубева